March 3rd, 2007

Клином красным бей белых

О русской интеллигенции - в порядке самокритики

Мой очень талантливый друг (тот самый тип "лишнего человека", какими в XIX веке были Печорин, Чаадаев и Чацкий), написал недавно: 

"Русская жизнь до тех пор будет плоха, покуда русская власть будет опираться на самодуров. Однако прислуживающая власти элитарная интеллигенция не случайно курит фимиам самодурам вроде Лужкова. Она хорошо понимает, что без них неизбежно разрушится та сытая жизнь, которую она ведёт. И придётся ей либо пачкать свои чистоплюйские ручки в грязи и крови народной, либо опуститься до уровня народа, скатившись в бедность, унижающую её высокомерное достоинство. Возжелав сытой жизни, но не считая для себя возможным мараться в грязи, эти интеллигенты предоставляют возможность делать грязное дело другим, более к этому приспособленным, оставляя себе роль прикрытия. Однако напрасно они надеются остаться чистенькими и для истории..."
Это - эмоция, и эмоция верная тем более что принцип "если ты хочешь помочь ближнему вылезти из грязи ты не должен бояться немного испачкаться" - это из хасидских сказок. Однако .всякий крик души требует спокойного анализа sine ira et studio. Всем ругающим интеллигенцию (а тем более самооплёвывающим интеллигентам) следует задать себе два нехороших вопроса:
:
Во-первых, до каких пор народу будет нравиться жить в грязи и в крови, матюкаться, пить водку, бить морду слабым и думать что так поступают настоящие мужики? В конце 19 в. интеллигенция потому и могла говорить о долге перед народом, что в семьях совершенно "мещанских" - точней, помещичьих, купеческих, казачьих, поповских, крестьянских, рабочих - появились люди тянущиеся к знаниям (и следующей из них правде и справедливости) а не к мордобою и гулежу. Они-то и стали первой волной интеллигенции, думавшей о долге перед народом. Её-то ферментативное воздействие и сформировало тот самый народ, который "народники" - от землевольцев до сов.интеллигентов привыкли обожествлять.

Собственно, шестидесятники" были первыми, кто увидел, что народ уже другой, что он хочет карьерного роста, культурного потребления, жизни среди красивых вещей и пр. (ужас от столкновения с этим "новым народом" хорошо описан в романе Анатолия Рыбакова "35-й и другие годы). Но из этого верного наблюдения они сделали вывод, что надо оставить народ и сомкнуться с начальством - и доходней, и вероятность реализации моего любимого таланта повыше, чем если народ просвещать. Такой же вывод лежал в основе резко негативной реакции многих французских писателей на Коммуну (Флобера, Золя), они хотели "потреблять как буржуа, а думать как полубоги", по словам Флобера. Но некоторые из поколения шестидесятников эжтого вывода не сделали и служили народу - Мих.Лившиц, Мих.Анчаров - а народ этот постепенно вымирал, в чём и корень их жизненной трагедии.

И пока не появится этот "новый народ" - интелллигенты будут восклицать вслед за автором "Вех" г.Гершензоном "Мы должны благословлять эту власть, которая одна своими тюрьмами и штыками ещё ограждает нас от ярости народной!". Тогда эти фразы потому и были позорны, что был тот новый народ, стремившийся к знаниям, а от знаний к правде и справедливости. Как это было в начале ХХ века, прекрасно описано в великих детских книжках Александры Бруштейн - "Дорога уходит в даль" и в "В рассветный час" http://www.vbooks.ru/AUTHORS/ALEKSANDRA-BRUSHTEYN .

Вы спросите меня, когда снова появится этот новый народ в России? В 19 в. он возник после того, когда мертвящий культ государственного величия при Николае Палкине оказался пшиком, кончился большим позором Крымской войны (помните, как в сказке Салтыкова-Щедрина, оказалось, что спящий богатырь давно прогнил в дупле, и голову гадюки у него отъели). Вот и смекайте...
Сейчас межгосударственный войны идут в сфере науки, технологий и экономики - значит, когда нынешнее "возрождение России" с его воровством и тотальной ложью кончится примерно тем же.

Вопрос второй - а зачем внутренне соглашаться делать "грязное дело". Нет такой цели, связанной с эффективностью поведения (будь то взятие власти, создание заповедника, пробивание денег на очень нужные исследования) во имя которых можно отказаться от своих принципов - например, смягчить свою идейную позицию ради поддержки могущественных, но грязных союзников. Представьте себе, защитнику дикой природы говорят - мы не будем застраивать Люблинские поля или лосиный остров, устроим там заповедник,, но поддержите Вашим авторитетом ликвидацию Минприроды или гос.экол.экспертизы?

Подлое устройство жизни постоянно толкает нас на такие компромиссы, а на них не надо идти - собственно именно они и сломали интеллигентов советских (как это происходит, отлично описано Артуром Кёстлером в "слепящей тьме). Вот они и уступили место "производителей идей" (определение интеллигента по Раймонду Арону мерзким шестидесятникам, ведь в своей пропаганде эгоизма как мотора творческой самореализации вполне могли тыкать пальцем - вот, эти служили народу, и как этот народ заставил их себя втаптывать в грязь? Это урок нам всем, жестокий урок, единственно подходящая позиция здесь лютеровская "На том стою и не могу иначе, г-ди укрепи меня".
  • Current Mood
    спокойное
Клином красным бей белых

Гимназическое сочинение Маркса

РАЗМЫШЛЕНИЯ ЮНОШИ ПРИ ВЫБОРЕ ПРОФЕССИИ

К.Маркс

Животному сама природа определила круг действий, в котором оно должно двигаться, и оно спокойно его завершает, не стремясь выйти за его пределы, не подозревая даже о существовании какого-либо другого круга. Также и человеку божество указало общую цель — облагородить человечество и самого себя, но оно предоставило ему самому изыскание тех средств, которыми он может достигнуть этой цели; оно предоставило человеку занять в обществе то положение, которое ему наиболее соответствует и которое даст ему наилучшую возможность возвысить себя и общество.

Возможность такого выбора является огромным преимуществом человека перед другими существами мира, но вместе с тем выбор этот является таким действием, которое может уничтожить всю жизнь человека, расстроить все его планы и сделать его несчастным. серьезно взвесить этот выбор — такова, следовательно, первая обязанность юноши, начинающего свой жизненный путь и не желающего предоставить случаю самые важные свои дела.

У каждого есть перед глазами определенная цель, — такая цель, которая, по крайней море ему самому, кажется великой и которая в действительности такова, если ее признаёт великой самое глубокое убеждение, проникновеннейший голос сердца, ибо божество никогда но оставляет смертного совершенно без руководителя; голос этот говорит тихо, но уверенно.

Но это — легко заглушаемый голос, и то, что мы считали воодушевлением, порождено, быть может, мгновением, — и точно так же возможно, что мгновение вновь уничтожит его. Наше воображение, быть может, воспламеняемо, наши чувства возбуждены, призраки носятся перед нашими глазами, и мы страстно увлечены той целью, которую, мнится нам, само божество нам указало; но то, что мы с жаром прижимали к сердцу, скоро отталкивает нас, — и вот всё наше существование разрушено.

Мы должны поэтому серьезно взвесить, действительно ли нас воодушевляет избранная профессия, одобряет ли ее наш внутренний голос, не было ли наше воодушевление заблуждением, не было ли то, что мы считали призывом божества, самообманом. Но сможем ли мы это узнать, не обнаружив самый источник воодушевления?

Великое окружено блеском, блеск возбуждает тщеславие, а тщеславие легко может вызвать воодушевление или то, что показалось нам воодушевлением; но ТОГО, КОГО УВЛЕК ДЕМОН ЧЕСТОЛЮБИЯ, РАЗУМ УЖЕ НЕ В СИЛАХ СДЕРЖАТЬ, И ОН БРОСАЕТСЯ ТУДА, КУДА ЕГО влечет НЕПРЕОДОЛИМАЯ СИЛА: ОН УЖЕ БОЛЬШЕ НЕ ВЫБИРАЕТ САМ СВОЕГО МЕСТА В ОБЩЕСТВЕ, А ЭТО ЗА НЕГО РЕШАЮТ СЛУЧАЙ И ИЛЛЮЗИЯ.

Нашим призванием вовсе не является такое общественное положение, при котором мы имеем наибольшую возможность блистать: подобное положение не таково, чтобы, занимая его, быть может, в течение долгого ряда лет, мы ни разу не почувствовали бы усталости, наше рвение никогда бы не иссякло, наше воодушевление никогда бы не остыло. Наоборот, вскоре мы почувствуем, что наши желания не удовлетворены, что паши идеи не осуществились, мы станем роптать на божество, проклинать человечество.

Но не одно только тщеславие может вызвать внезапное воодушевление той или иной профессией. Мы, быть может, разукрасили эту профессию в своей фантазии, — разукрасили ее так, что она превратилась в самое высшее благо, какое только в состоянии дать жизнь. Мы не подвергли эту профессию мысленному расчленению, не взвесили всей ее тяжести, той великой ответственности, которую она возлагает на нас; мы рассматривали ее только издалека, а даль обманчива.

В этом случае наш собственный разум не может служить нам советником, ибо он не опирается ни на опыт, ни на глубокое наблюдение, будучи обманут чувствами, ослеплен фантазией. Но куда же нам обратить свои взоры, кто поддержит нас там, где наш разум покидает нас?

Родители, которые уже прошли большой жизненный путь, которые испытали уже суровость судьбы, — подсказывает нам наше сердце.

И если наше воодушевление сохраняет еще свою силу, если мы продолжаем еще любить избранную профессию, чувствовать призвание к ной и после того. как хладнокровно обсудили ее, увидели всю ее тяжесть, все ее трудности, — тогда мы должны избрать ее, тогда не обманет нас воодушевление, не увлечет поспешность.

Но МЫ НЕ ВСЕГДА МОЖЕМ ИЗБРАТЬ ТУ ПРОФЕССИЮ, К КОТОРОЙ ЧУВСТВУЕМ ПРИЗВАНИЕ; НАШИ ОТНОШЕНИЯ В ОБЩЕСТВЕ ДО ИЗВЕСТНОЙ СТЕПЕНИ УЖЕ НАЧИНАЮТ УСТАНАВЛИВАТЬСЯ еще ДО ТОГО, КАК МЫ В СОСТОЯНИИ ОКАЗАТЬ НА НИХ ОПРЕДЕЛЯЮЩЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ.

Уже наша физическая природа часто противостоит нам угрожающим образом, а ее правами никто не смеет пренебрегать.

В наших силах, правда, стать выше ее, но тем быстрее произойдет тогда наше падение; мы решаемся в таком случае строить здание на рыхлой основе, и вся наша жизнь превращается в злосчастную борьбу между духовным и телесным принципом. Но как может тот, кто но в состоянии победить в самом себе борющиеся элементы, противостоять неудержимому натиску жизни, как может он спокойно действовать? А ведь только из спокойствия могут возникнуть великие и прекрасные дела; оно — та почва, на которой только и произрастают зрелые плоды.

Но несмотря на то, что при таком физическом состоянии, которое не соответствует нашей профессии, мы не в состоянии работать долго и редко работаем с радостью, всё же мысль, что мы свое благополучие принесли в жертву долгу, толкает нас на то, чтобы действовать энергично, хотя и со слабыми силами. Если же мы избрали профессию, для которой у нас пет необходимых способностей, то мы никогда не исполним ее достойным образом и вскоре с чувством стыда должны будем убедиться в своей собственной неспособности и сказать себе, что мы — бесполезные существа на свете, что мы являемся такими членами общества, которые не могут осуществить свое призвание. Самым естественным результатом будет тогда презрение к самому себе; а есть ли чувство более мучительное есть ли чувство, которое еще меньше, чем это, может быть возмещено дарами внешнего мира? Презрение к самому себе — это змея, которая вечно растравляет и гложет сердце, высасывает его животворящую кровь, влипает в нее яд человеконенавистничества и отчаяния.

Заблуждение относительно наших способностей к определенной профессии, которую мы подвергли подобному рассмотрению, — это ошибка, которая мстит за себя, и если даже он, не встречает порицания со стороны внешнего мира, то причиняет нам более страшные муки, чем те, какие в состоянии вызвать внешний мир.

Если мы всё это взвесили и если условия нашей жизни позволяют нам избрать любую профессию, тогда мы можем выбрать ту, которая придает нам наибольшее достоинство, выбрать профессию, основанную на идеях, в истинности которых мы совершенно уверены. Мы можем выбрать профессию, открывающую наиболее широкое поприще для деятельности во имя человечества и для нашего приближения к той общей цели, по отношению к которой всякая профессия является только средством, — для приближения к совершенству.

Достоинство есть именно то, что больше всего возвышает человека, что придает его деятельности, всем его стремлениям высшее благородство, что позволяет ему несокрушимо возвышаться над толпой, вызывая ее изумление.

Но достоинство может придать лишь та профессия, в которой мы не являемся рабскими орудиями, а самостоятельно творим в своем кругу; та профессия, которая не требует предосудительных действий — предосудительных хотя бы только по внешнему виду — и за которую даже самый лучший может приняться с благородной гордостью. Профессия, обладающая всем этим в наибольшей степени, не всегда является самой высокой, но всегда самой предпочтительной.

Но подобно тому как нас унижает профессия, не соответствующая нашему достоинству, точно так же изнемогаем мы под тяжестью профессии, основанной на идеях, которые впоследствии будут нами признаны ложными.

Тут мы не видим другого спасения, кроме самообмана, а спасение, которое строится на самообмане, — это спасение, полное отчаяния.

Те профессии, которые не столько вторгаются в самую жизнь, сколько занимаются абстрактными истинами, наиболее опасны для юноши, у которого еще нет твердых принципов, прочных и непоколебимых убеждений. Вместе с тем эти профессии кажутся нам самыми возвышенными, если они пустили в нашем сердце глубокие корни, если идеям, господствующим в них, мы готовы принести в жертву нашу жизнь и все наши стремления.

Они могут осчастливить того, кто имеет к ним призвание, но они обрекают на гибель того, кто принялся за них поспешно, необдуманно, поддавшись моменту.

Наоборот, высокое мнение об идеях, на которых основана наша профессия, придает нам более высокое положение в обществе, повышает наше собственное достоинство, делает наши действия непоколебимыми.

Тот, кто избрал профессию, которую он высоко ценит, содрогнется при мысли, что может стать недостойным ее, — он будет поступать благородно уже потому, что благородным является положение, занимаемое им в обществе.

Но ГЛАВНЫМ РУКОВОДИТЕЛЕМ, КОТОРЫЙ ДОЛЖЕН НАС НАПРАВЛЯТЬ ПРИ ВЫБОРЕ ПРОФЕССИИ, ЯВЛЯЕТСЯ БЛАГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, наше собственное совершенствование. Не следует думать, что оба эти интереса могут стать враждебными, вступить в борьбу друг с другом, что один из них должен уничтожить другой; человеческая природа устроена так, что человек может достичь своего усовершенствования только работая для усовершенствования своих современников, во имя их блага.

Если человек трудится только для себя, он может, пожалуй, стать знаменитым ученым, великим мудрецом, превосходным поэтом, но никогда не сможет стать истинно совершенным и великим человеком.

ИСТОРИЯ ПРИЗНАЁТ ТЕХ ЛЮДЕЙ ВЕЛИКИМИ, КОТОРЫЕ, ТРУДЯСЬ ДЛЯ ОБЩЕЙ ЦЕЛИ, САМИ СТАНОВИЛИСЬ БЛАГОРОДНЕЕ; ОПЫТ ПРЕВОЗНОСИТ, КАК САМОГО СЧАСТЛИВОГО, ТОГО, КТО принес СЧАСТЬЕ НАИБОЛЬШЕМУ КОЛИЧЕСТВУ ЛЮДЕЙ; сама религия учит нас тому, что тот идеал, к которому все стремятся, принес себя в жертву ради человечества, — а кто осмелится отрицать подобные поучения?

Если мы избрали профессию, в рамках которой мы больше всего можем трудиться для человечества, то мы не согнемся под ее бременем, потому что это — жертва во имя всех; ТОГДА МЫ ИСПЫТАЕМ НЕ ЖАЛКУЮ, ОГРАНИЧЕННУЮ, ЭГОИСТИЧЕСКУЮ РАДОСТЬ, А НАШЕ СЧАСТЬЕ БУДЕТ ПРИНАДЛЕЖАТЬ МИЛЛИОНАМ, наши дела будут жить ТОГДА тихой, но вечно действенной жизнью, а НАД НАШИМ ПРАХОМ ПРОЛЬЮТСЯ ГОРЯЧИЕ СЛЕЗЫ БЛАГОРОДНЫХ ЛЮДЕЙ.3)

Перевод с немецкого

Впервые напечатано в 1925 г.

Примечание

1) Monz H. Betrachtung eines Junglinge bei der Wahl eines Berufes. Der Deutsch-Autsatz von Karl Marx und seinen Mitschu lern in der Reiferpru fung.— In: Der unbekannte junge Marx. Neue Studien zur Entwicklung des Marxschen Denkens 1835 - 1847. Mainz, 1973.
2) Лапин Н.И. Молодой Маркс. - М.: Политиздат, 1986. - 479 с.
3) Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. - С. 1 - 5.
  • Current Music
    наутилус Помпилиус
Клином красным бей белых

Ложь 1989 года

Один из подленьких мифов "перестройки" - что у Александра Матросова не было выбора, мол воевал он в штрафном батальоне. Нет, Матросов был рядовым 56-й гвардейской стрелковой дивизии, а в гвардии штрафбатов не было: Совестская власть считала недопустимым совмещать гвардейские части, которые должны были служить примером для всех войск, со штрафниками. Матросов был комсомольцем. Штрафник не мог состоять ни в ВЛКСМ, ни в ВКП(б). В сентябре 1943 г. имя А. Матросова было присвоено 254-му гвардейскому стрелковому полку, в котором он служил. Штрафник не мог быть удостоен такой чести. И, наконец, в штафном батальоне, воевали в болшинстве своём вовсе не уголовники (эта сволочь предпочитала отсиживаться в тылу), а такие же солдаты и офицеры, в чём-то нарушившие приказ №227 и другие такие же жестокие (по времени) приказы.
  • Current Music
    стравинский
Клином красным бей белых

И вновь Сэмюэль Джонсон

Великий английский писатель XVIII века Сэмюэль Джонстон у нас практически неизвестен - не переводили, по-моему, ничего. А он по продуктивности был сравним с целым союзом писателей - писал книги, издавал свой журнал, портфель которого мог полностью загрузить своими собственными творениями. Его толковый словарь английского языка не устарел до сих пор, это то же самое, что для нас словарь Даля, а "Беседы с доктором Джонсоном" Боссуэлла - что беседы Эккермана с Гёте. Подробней о Джонсоне

http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/BONMOTS/JOHNSON.HTM

Но зато у нас всякий знает его блестящий афоризм про то, что "Патриотизм - это последнее прибежище негодяев" (Patriotism is the last refuge of a scoundrel). Видимо, в силу особой актуальности для страны. Всякому непредвзятому человеку очевидно, что мишенью доктора Джонсона был не патриотизм, но эксплуатирующий его негодяй, а таковые на нашей земле почему-то не переводятся..

Но мне больше нравится его другая фраза: "К СОЖАЛЕНИЮ, МИР УСТРОЕН ТАК, ЧТО БОЛЬШЕ ВСЕГО О СВОБОДЕ КРИЧАТ ПОГОНЩИКИ НЕГРОВ". Точь-в-точь о наших (да и всех других) либералах

И вот в восприятии этой фразы все мои знакомые чётко делятся на две категории. Одни делают акцент на "к сожалению", говоря, что да, этот мир плох, и его надо менять, чтобы не было ни надсмотрщиков, ни негров, ни разговоров о свободе, прикрывающих рабство (и не только негров, но и у нас на любом заводе и в любой конторе). Это не просто знакомые, но друзья.

Другие же акцентируют "мир устроен так": мол, устроен, и неча его менять, радуйся, что ты не надсмотрщик и не негр, а, например, свободный художник. Таких я откровенно не люблю. Я вообще консерватор. Люблю принципы 1789 года "свобода, равенство, братство" и хотел бы их сохранить даже в этом мире, вдруг после 1989 года покатившемся наза, под гору, как трамвай в Днепропетровске (мотор мировой истории отказал?). А вот те, кто не любит эти принципы, смеётся над ними - те реакционеры.
  • Current Music
    треск приборов
Клином красным бей белых

О свободе слова

Я довольно часто почитываю сайт Inopressa.ru, где выкладываются переводы статей из ведущих газет планеты (естественно, буржуазные издания от NY Times до Frankfurter Allgemeine, там нет, естественно, ни "Vorwaerts", ни "Женьминь жибао"). Статьи обо всём, но основной акцент - о России или о тех событиях в мире, которые с Россией связаны (есть ещё сайт иносми.ру, но он уж совсем неприличный). И вот как гг.журналисты рассказывают о них. Вместо того, чтобы наблюдать за происходящей жизнью и анализировать факты, как это делал, скажем, токийский корреспондент Frankfurter Allgemeine д-р Зорге, они нам рассказывают истории. Истории людей, имеющие отношение к теме статьи, к поднятой в ней проблеме, и пучок из 5-7 историй создаёт впечатлеие того, что журналист лично прикоснулся к проблемам тех людей о которых пишет.

Тем самым сразу убиваются два зайца - во-первых, статья приобретает специфическую привлекательность слуха, который только что рассказали лично тебе (ведь история рассказанная журналистом, в коммуникативном отношении ничем не отличается от пересказанной сплетни). Во-вторых, вместо сухого анализа появляется этакий симулякр "душевного прикосновения" журналиста к проблемам тех людей о которых он пишет - хотя сухой, но полный и непредвзятый анализ о них ассказал бы честнее и лучше. Хотя, как увидим ниже, честность и не требуется.

Как отбираются человеческие истории в число тех нескольких, что будут рассказаны? Читая статьи, я легко вывел несколько эмпирических правил отбора, которым соответствуют статьи всех изданий независимо от темы (видимо, это проявление того самого "единого мышления", которое уже лет 35 господствует в "свободном мире" - но тогда почему он свободный?). Из 5-7 историй, составляющих стержень статьи, 1-2 будут расскзаны про людей богатых и преуспевших, которые заявят довольство жизнью, 1-2 - про людей, живущих в крайней бедности и с трудом перебивающихся с хлеба на воду, которые расскажут, как тяжело им вести "борьбу за жизнь" (но чтобы они высказали недовольство общественным устройством и желание его изменить - этого не будет, ни-ни...).

А вот центральные 3-4-5 историй -будут про людей из седнего класса, которым тяжело, но у которых есть мечта, цель в жизни и которые сделали первые шаги по пути её реализации. Во эти персонажи журналистского театра марионеток обязательно выскажут 2 кючевых тезиса, попадающихся в каждой (я не шучу!) статье - первое, они должны пнуть коммунизм, заявив что-то врое "мы избавились от тяжёлого зла коммунизма, и это даёт нам надежду" и второе - похвалить нынешний строй за то, что он даёт надежду на то, что прежний строй запрещал (например, создать рок-группу и поехать выступать в Европу). Всё это не имеет никакого отношения к правде. Если обратиться к скучной социологии, из этих 3-4 историй людей из среднего класса (т.е. как-то барахтающихся на плаву или идущих вверх, преодолевая сопротивление среды) один-два матерно обругают нынешнее общественное устройство и похвалят коммунизм как общество, в котором можно жить честней и свободней, икому не грызя горло, не опасаясь ни бандитов на улицах, ни милиции в метро.

Ещё один-двое скажут, что смотреть можно только советские фиьмы, а читать только те стихи, романы и повести, что написаны в советское время, и поскольку сейчас не появляется даже близко ничего похожего, это общество глубоко больно. Наконец, скучная социология показывает, что тем, кто живёт в крайней бедности, и с большим трудом борется за жизнь, отнюдь не свойственны причитания о своей горькой судьбе, но свойственны два других качества совсем не находящих отражение в статьях лощёных изданий - во-первых, им несвойственны национальные и религиозные предрассудки (на фоне заражённого ксенофобией среднего касса), во-вторых, треть-половина из них готова активно бороться и борется не сжизнью, а с работодателями и строем, устроившими им эту скотскую жизнь (рабочие на "Донстрое" бастуют, в Ясногорске бастуют и пр.). Вот эта правда жизни не находит никакого отражения в парадных статьях респектабельных изданий и не может найти, учитывая всё вышесказанное.

Возникает вопрос - если эти газеты так информируют читателя, то чем это информироваие отличается от спецпропаганды и диффамации. Ответ - ничем: это и есть диффамация, "проповедь презрения" госпо в отношении трудящихся классов, имевших глупость в 1989 году не удержать в собственных руках то рулевое колесо, которое смогли отнять у паразитов в 1917-м.

Как писал Карл Маркс: "Нации, как и женщине, не прощается минута слабости, когда первый встречный проходимец может воспользоваться ею". Вот они и издеваются над нашими бедами уже 18 лет. И - как практический вывод - аналитическая журналистика умерла, и статьи в респектабельных газетах имеют не большее отношение к честному анализу общественных проблем, чем моды из дорогих бутиков к тому, какую одежду мы выбираем для себя и своих близких. Единственный плюс во всём этом - всякий обман рано или поздно оказывается самообманом, и я надеюсь, следующее поколении господствующего класса будет искрене верить в ту ложь и иллюзии, которые сеют его газеты сегодня. Питаясь собственной ложью о коммунизме и СССР, господа рано или поздно сами начнут в неё верить (думаю, уже в следующем поколении отпрысков), и с ними будет легче справиться. Если (и только если) от этой отравы освободимся мы сами.
  • Current Music
    Авиамарш